Вернуться в текст

Вспоминается одна сказка, рассказанная мне как-то бабой Маней.

Она называла её «Сказка о том, почему пихту назвали пихтой».

«Давно это было, уж не помню, который ледниковый период прокатился по Восточно-Сибирской низменности. Уж мамонты все папаротники поели, потому голосемянные пошли вверррррррх, а хвойные в отместку и вовсе стали несъедобные для домашнего скота. Правду сказать, коза наша  - Манька, тёзка моя, в бескормицу раскулачивания и ёлку хрупала за милую душу. Дак, коза не мамонт, от цены на бензин не пронесёт.

И вот, в связи с этой абсолютной непригодностью хвойных для кормов, распространились они, как сорняк, по всему северному полушарию.

Всё бы ничего, да количество только сосновых родов и видов переваливало за 3 сотни. От Японии аж до самых до Карпат-гор арии и которые совсем не арии (см. Шаов А. А. «Чужой/Другой/Свой». - Майкоп, 2019.) терялись в наименованиях этих никому не нужных растений. Ну ладно там – кедр, или ёлка, сосна. Но были уж совсем уму нерастяжимые гибриды; например, очень до-о-олгоживущий тис или под стать ему - гордая дочь Калифорнии - секвойя. Хотя, с другой стороны, тогда это мало кого волновало. Только в позднем средневековье был отмечен единственный такой случай сугубой заинтересованности.

Дело было, как щас помню, в 1223 году. Гостевал Темучин у одного из удельных князей волжских болгар. Ну, выпили, как полагается, по чашечке сакэ (по-японски - Нихонсю 日本酒 – т.е. «не хочу, мол, но выпью, не мной заведено»; до Менделеева дело было - "Московской"-"Столичной" ещё и не пахло). Ну, выпили ещё по одной, тут сатрап и спрашивает Царя Царей:

- Не знаешь ли ты, Чингиз-батюшка, что это у меня растет посередь двора?

Долго щурил свои орлиные да прозорливые очи великий воин, щурил на Солнце, на Луну, на горящий очаг, и, когда толмачи перевели ему вопрос князя, строго, но, заметь, с юмором, ответил:

- Дерево, однако.

Однако, Чингизхан не был бы каганом, если б к тому времени не имел соответствующего политико-культурного обеспечения своим походам. Уже через 2 минуты 35 секунд пред ним стоял Мухали.

- Это чо? – спросил Чингизхан своего идеолога, указывая золотым с чистейшими изумрудами жезлом на Abies sibirica .

- Чо, чо, - сказал Ахулима, - это, блин, ланг шань.

- Лапша, лапша, - обрадовался глуховатый волгарь.

- Сам ты - лапша, - презрительно бросил Чингиз и скомандовал: на Калку!

- На Калку!! На Калку!!! – разнеслось по улусам.

Умэнь тогда заметил: "Тот, кто глубоко вникнет в ответ Ахулима, поймёт, что на севере не растет кипарис, что прежде не было Шакьямуни, в будущем не будет Майтрейи".

"В словах не опишешь все разнообразие мира.

  В речах не выскажешь всей глубины мудрости.

   Тот, кто судит по словам, погубит себя.

Тот, кто привязан к словам, собьется с пути".

Перевел позже В. Малявин.

Ещё раскачивались ели... а название таксона уже никто не помнил. На энтот раз почему-то не прижилось. А чем объяснить такое неприятие, до сих пор теряюсь сказать.

- Н-да...

- Давай бери первую, чтоб не последнюю... Это присловие важное, за него не грех выпить до дна.

- Так, огурчик, огурчик, огурчик...

- Следующую мы выпьем за что?

- Ну...

- Давай ещё по одной... ("Неоконченная повесть", 1955.)

- Да, на этом, как известно, дело не окончилось.

Это уж потом, при Петруше, возвращался как-то Лефорт с попойки из Измайлово домой.

Вру, вру... В тот день, кажись, с государственного совета.

Зимой, в непогоду, занесло розвальни на яузском ледку и чиркнуло легонько передком об прибрежный пень. При этом Франца Яковлевича из саночек скинуло, да и стукнуло широким лобиком о валявшееся бревнышко.

Хорошо, парень оказался крепкий - головка тыковкой. Упал он больно, встал здорово*. (О влиянии удара бревном по голове на репродуктивную функцию мужчины см. В.П. Гуркин "Любовь и голуби" \ "Пьесы молодых драматургов". - М., "Сов. писатель", 1989.)

Встал Франц. Криво усмехнувшись поднял и отряхнул упавшую Анну (третьей стебени), почесал свою шишку, да и говорит:

- Ja, блин, Fichte! - В том смысле, что – ёлы-палы!**

- Фихте, Фихте, - обрадовались такому непосредственному национализму фин, тугнуз и калмык, разливавшие неподалеку горькую, и задирая большие пальцы рук кверху (подтверждая, что шишка у Франца росла вверх).

- Фихта-пихта!! – разнеслось тут же по строительным лесам и площадкам.

- Пихта, пихта!!! – подхватили обрадованные народы от Урала до Амура.

Ну, тут уж грех упрекать Лефорта в малограмотности - у самого Царя и Великого князя в советчиках ходил. Хотя, сказать по правде, пристань-то ему гастарбайтеры ставили из лиственницы.

Жаль только, что земляк его, Максимка Фасмер, которого я одно время прятала от жены на сеновале, там... в душистом сене сеновала... мало-мало немецкий забывать начал. Записал Романыч мою сказочку в свою книжечку, а в примечаниях дал неправильный указ: «Пихта - из нем. Fichte "сосна"».

Хотя сосна-то по-немецки: Kiefer – кефир, значит!

А с кефира какой кайф? Восемь с половиной промилле - как драный чеширский кот начихал перед тем, как совсем сгинуть.

У нас на севере это неприемлемо - кайфа никакого, один упадок нравов. Другое дело - джин англицкий! Опять же на хвойных бруньках - 45 вольтей. Пей, и тебя и без хины ни одна халера не возьмет.

И смешного здесь мало, щас предикаты и в прагматическом смысле первичнее соответствующих положений вещей».

________________________

Наперсница волшебной старины, друг вымыслов игривых и печальных.

成吉思汗

Тэмуджин - 1-й Великий хан Монгольской империи.

Franz Jakob Lefort

 - генерал-адмирал,
сподвижник Петра I.

Вернуться в текст

"И цзин". Реставрация © Ole Lukoe, 2006-2016, 2019.