В этом отношении очень характерен отрывок из "Книги великой тайны" Ян Сюна [1:223]:

"Разгадка тайны

Ночь... её разгадаю как Тьму;

День... его разгадаю как Свет.

Разгадка дней и ночей -

То в зле, то в добре".

Здесь все три основных составляющих, о которых я говорил в отношении "Книги перемен": экзистенциалы (зло, добро), образы (день, ночь) и Тайна. Эта книга, по утверждению Щуцкого, создавалась в кругу конфуцианцев, как некий аналог "И цзин".

И чуть западнее: "Все дело в том, что [символизм] варварской  философии, пифагорейские мифы, или все эти платоновские истории об Эре, сыне Армения, в Государстве, Эаке и Радаманте в Горгие, Тартаре в Федоне, Прометее и Эпиметее в Протагоре, равно как и история о войне между атлантами и афинянами в Атлантиде, должны пониматься не просто как возможные аллегоризации всех этих имен, но как выражающие универсальный смысл, который необходимо найти за символами, скрытыми за завесою этих аллегорий". < ... > "Ведь и обычай принятый в пифагорейском союзе, делить всех, в соответствии с двумя степенями посвящения, на «акусматиков», т.е. на большинство, и «математиков», т.е. тех, кто по природе склонен к философии, означал, что «нечто открыто, а нечто же пребывает в тайне»", - Климент Александрийский (ок.150 - 215). «Строматы» \ «Герменевтический принцип».

Что это? Традиция?

Считается таковой.

А вот Гадамер, хотя бы с высоты своей геронтологической победы, имевший право говорить о традициях, утверждал: "Традиция - не бессмысленный балласт прошлых канонов, истинных в силу своего почтенного возраста, а последовательность попыток их новой интерпретации, соединяющихся в континуум смысла. Нет интерпретаций - нет и традиции", - взято у Николая Плотникова.

И далее: «Не история принадлежит нам, а мы истории», «индивидуальное самосознание — лишь мерцание на поверхности сплошного потока исторической жизни» — таких суждений можно найти у него [у Гадамера] предостаточно. Традиция предстает здесь некоей глобальной безличной инстанцией, наподобие гегелевского мирового разума или хайдеггеровской истории Бытия. Она является гарантом истины, и наши герменевтические усилия оправдываются лишь в той мере, в какой мы оказываемся ей «сопричастны».

Как-то под Рождество я читал своему кормчему стихотворение Пастернака "Рождественская звезда": ..."И странным виденьем грядущей поры / Вставало вдали все пришедшее после. / Все мысли веков, все мечты, все миры, / Все будущее галерей и музеев, / Все шалости фей, все дела чародеев, / Все елки на свете, все сны детворы. / Весь трепет затепленных свечек, все цепи, / Все великолепье цветной мишуры…"

Игорь Федорович согласился, что стихотворение очень трогательное и величественное одновременно.

- Но, - сказал он, - Оно скорее описательное, а поэзию оживляет тайна. Тайна заставляет вникать с ткань текста. Только тайна бередит сердце человека.

И в пример он привел стихотворение Набокова "Волчонок": ..."Но ангелы в обителях своих / все ходят и советуются тихо, / и вот один прикинулся из них / большой пушистою волчихой..."

И, хотя я неплохо знал Набокова, меня по-новому поразили эти строки. Сразу сдаваться я не хотел, мы поспорили немного, и, в конце концов, пришли к консенсусу, что лучшим стихотворением для нынешней ночи будет Бродского "В Рождество все немного волхвы..." При всей обыденности быта, за всей его неустроенностью и неловкостью, всё явственнее и напряженнее проглядывает ожидание чуда. И оно приходит: "Но, когда на дверном сквозняке / из тумана ночного густого / возникает фигура в платке, / и Младенца, и Духа Святого / ощущаешь в себе без стыда; / смотришь в небо и видишь — звезда".

А вот прекрасное произведение молодой поэтессы:

"Серафим златокрылый бесшумно
Слетел с небес.
Не заснуть мне никак в полнолунье:
Всё жду чудес.

Так уютно-тиха ночь святая.
Волхвы не спят.
Тьма снежинок кружится, не тая –
Белеет сад.

Каждый год те волхвы повторяют
Свой долгий путь.
Три гонца, три предвестника рая
Нам весть несут.

Впопыхах за звездой три фигуры –
Вперёд, к яслям,
Где Царь мира, как будто с гравюры,
Среди ослят.

Не сомкнуть мне глаз ночью морозной.
Звезда с небес
Замерцала, и катятся слёзы:
Спаситель здесь!"

 - Юлия Волкова-Арсентьева "Ночь перед Рождеством".