Кубрякова отмечает («В поисках сущности языка». - М., «Знак», 2012): «Мы уже неоднократно говорили «о возможностях языка самому создавать новые сущности путем их номинальных определений». Отмечая это свойство абстрактных имен, И.А. Бубнова пишет: «Концепты абстрактных имен являются высшей формой ментальной деятельности человека. Только в абстрактном имени обобщаются такие стороны действительности, которые в самой действительности объединены лишь именем». И все же с нашей точки зрения здесь следовало бы говорить не о «сторонах действительности» как о чем-то заранее данном, а об осмыслении некоторого фрагмента онтологической данности сознанием в ходе его восприятия и обработки всем сенсомоторным аппаратом человеческого тела. Думается, что такое постижение мира происходит на достаточно высоких уровнях развития человека. Как подчеркивает Л.С. Выготский, «абстракция и обобществление мысли отличны от абстракции и обобществлении вещей. Это не дальнейшее движение в том же направлении и не его завершение, а переход в новый и высший план мысли».

Широкое распространение в современных развитых языках абстрактных имен заставляет, однако, поставить под сомнение теоретическое положение об очень позднем появлении абстрактных имен. По-видимому, во всех письменных языках такие единицы уже засвидетельствованы, и это далеко не случайно. Кстати говоря, среди существительных, «заполняющих» их ноэтическое пространство, я указывала уже в работах конца 1980-х гг. «понятия» (notions). В замечательной своей монографии 1983 года Р.И. Павиленис подчеркивал: «Естественный язык символически фиксируя определенные концепты концептуальной системы мира, дает возможность, манипулируя – на основе усвоения и по мере построения концепта о грамматической структуре языка – вербальными символами, манипулировать концептами системы». Это значит, продолжает он дальше, создавать и строить «новые концептуальные структуры». Такие структуры могут быть более или менее близкими к познаваемой деятельности, но они не являются «полностью детерминированными ею». Ведь речь идет о логической (т.е. обусловливаемой самой системой) возможности построения концептов. Но указанные им операции с готовыми, уж существующими в языке (т.е. вербализованными) концептами есть операции семиотические. Отмечает Павиленис и то, что концепты такого рода расширяют границы познания и позволяют перешагнуть их созданием границы актуального опыта, границы наблюдаемого в прямом восприятии мира. При таком понимании хода познания концепт – это «часть концептуальной системы – то, что индивид думает, воображает, предполагает, знает об объектах мира», а «концептуальная система – непрерывно конструируемая система информации (мнений и знаний), которой располагает индивид о действительном или возможном мире».

Для нас очень важны все эти соображения, но, конечно, особенно существенны применительно к трактовке абстрактных имен указания на возможность создания в языке символов (знаков) для называния гипотетических и принципиально ненаблюдаемых объектов, которые впоследствии другими авторами именуются «гносеологическими» (И.Г. Руденко) или «метафизическими» (Г.П. Кузикевич). В противоположность чисто физическим объектам они создаются только в метаязыке описания мира. Мы говорим о принадлежности этих объектов миру понятийному, умопостигаемому, реалиям осмысления и интерпретации сути явлений мира, а не явлениям как таковым (т.е. первичной реальности)».

А ничто не интересует человека в большей мере, чем его будущее.

"Во все времена не было тайны более важной и волнующей — что будет завтра?", - Виктория Чаликова "Идеологии не нужны фантазеры".

Да хоть бы и вранье! «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман!» Высшие авторитеты утверждали: "Мир желает быть обманутым, пусть же он будет обманут".

Придание «Книге перемен» мистического оттенка, флёра магии, было той уловкой, которая говорит о прекрасном знании человеческой природы. На это в свое время уже указывал мудрейший Су Сюнь (1009-1066):

«... то, что ясно, - легко постижимо, то, что легко постижимо, - профанируется, а то, что профанируется, - легко может быть отринуто.

Вообще если люди доверяют чему-нибудь, то потому, что в нем нет ничего, чего бы они не могли разгадать; если они чтят что-нибудь, то потому, что в нем есть нечто, чего нельзя подсмотреть.

Совершенномудрый человек мог распространить свое учение лишь при посредстве того, что наиболее чудесно в Поднебесной. ... И вот он взялся за тысячелистник ... и сказал: "это единение неба и человека - [мое] учение. В нем есть то, что распространит мое поучение". И тогда, исходя из этого, он создал Перемены, чтобы очаровать уши и очи Поднебесной, учение же его за то и почтено, и не отринуто.

Так совершенномудрый человек воспользовался этими средствами, чтобы стяжать сердца Поднебесной и распространить свое учение до бесконечности», - [1: 229].

Уже Су Сюнь (1009-1066) подчеркивал (четырежды! за два абзаца), что это было УЧЕНИЕ.

А тысячелистник был только средством. Вся мантика была только средством. Media et remedia.

Внимательнее, тов. китайцы, надо изучать первоисточники.

Средства!

Такие средства были использованы.

Хотите узнать судьбу? Для этого все средства хороши – вам любой попугай выдернет нужную карточку. Но, наверное, наивно было бы считать попугая пророком.

Тут надо подчеркнуть точку расхождения мантики и действительности.

Мантика в любой форме всегда предполагает ВЕРУ. Веру в то, что предсказанное свершится безусловно, то что не "может быть", а "будет".

А научение предполагает ПОНИМАНИЕ. Понимание того, что есть здесь и сейчас, что есть реально.

В случае с "И цзин"- это понимание представленных образов. Не как художественного изложения, а как изложение смыслов, показывающих действительную взаимосвязь простых событий или феноменов окружающего мира.

Нет сомнений, что в обоих случаях человек будет вооружен. Но в первом случае - верой. Во втором случае - знанием. Каждый волен выбирать своё.

Моя цель - нащупать за шелухой, за этой коростой мантики, разглядеть основы учения совершенномудрых. И единственным возможным путем к этому является обращение к названиям гексаграмм, к тем словам, которые, пусть когда-то и как-то, всё-таки соотносились древними с определенными понятиями.

«Мы часто удовлетворяемся, обозначая сущность приблизительным словом. Но даже если мы ее точно обозначим – сущность меняется, а её обозначение, слово, ещё долго остается, сохраняя форму сущности, как пустой стручок сохраняет выпуклости давно выпавших горошин. Любая из этих ошибок, а чаще всего двойная, в конце концов, приводит к путанице понятий. Путаница в понятиях в конечном итоге отражает наше равнодушие, или недостаточную заинтересованность, или недостаточную любовь к сущности понятия, ибо любовь – высшая форма заинтересованности.

И за это приходится рано или поздно расплачиваться. И только тогда, щупая синяки, мы начинаем подбирать к сущности точное обозначение. А до этого мы путаем попугая с пророком, потому что мало или недостаточно задумывались над тем, в чем заключается величие человека», - Искандер (не Македонский, и даже не Герцен, а - Фазиль Искандер!).

"Мне не смешно, когда маляр негодный
Мне пачкает Мадонну Рафаэля,
Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери",
Мне не смешно, когда тупой чиновник
Ошибочно трактует иероглиф.

"И цзин". Экспликация © Ole Lukoe, 2006-2016