Время полетело с еще большей скоростью. В «Родине» шел фильм «Еще раз про любовь», в «Форуме» - «Вчера, сегодня, завтра», в «Колизее» - «Мужчина и женщина».

У Покровских ворот подошел наш черед.

А я по городу кочую".

Осень рвала с деревьев разноцветные листья и лепила их по бирюзовой воде Чистых прудов. Я стал бывать в их доме каждый день.

Жили они скудно. Отца не было. Вдвоем с матерью, учительницей физкультуры, они занимали две комнатушки в большой коммунальной квартире на Чаплыгина. Комнатки были маленькие, одна исконно их, вторая осталась от отца. Между этими комнатами, как Большой мексиканский каньон - всегда холодный и темный, лежал общий коридор. В комнате ее матери я бывал не часто; мать не докучала нам своим вниманием, и мы были предоставлены сами себе. В комнате Лены стоял старый гардероб, письменный стол с тремя полками книг и раскладушка.

В углу над старенькой этажеркой висела небольшая алюминиевая клетка. В ней постоянно хрипела и перхала безродная пичуга с неудавшейся карьерой дрозда - Ленкина любимица по кличке «Мося». Не знаю, может быть от Моисей?

Квартира была огромная, но, в отличие от других коммунальных квартир (в которых я рос), такая тихая, что, казалось, в ней никто не живет. Поздними зимними вечерами наша комната как бы проваливалась в глухой омут тишины... и только в углу в клетке, подозрительно косясь на меня одним глазом, вздрагивала и шарахалась по углам птичка.

С Еленой вся моя жизнь круто изменилась и наполнилась постоянным желанием быть в ней рядом. За исключением учебных часов, мы почти все время проводили вместе! В кино! На каток! В Третьяковку! В «Современник» на мэтров, в Гнесинку на молодежь, на лекции в Политехнический! Она протащила меня в клуб МХТИ на встречу с Высоцким!

Вечерами она садилась готовиться к лабораторным работам и зачетам, а я заваливался на раскладушку, рассеяно перелистывал её книги, но чаще всего просто смотрел на её лицо освещенное настольной лампой. Потом мы пили чай, ели дежурные бутерброды с колбасой, и она выходила проводить меня до автобуса. Если автобус приходил в первые 10 минут нашего ожидания, то это считалось не в счет.

Денег у них никогда не было. Но красота Елены требовала своего оформления, и Лена любила и умела хорошо одеваться. Для этого шли на многие средства: Лена шила и вязала себе и на продажу, а мать продавала по родственникам и знакомым. Собирали копейки и постоянно были в долгах. Однако на людях Елена всегда была одета прекрасно. Странную пару, должно быть, представляли мы с ней на бульварах: она - в удлиненном приталенном пальто с молодой чернобуркой, в тон подобранной меховой шапке, в перчатках тонкой замши и в дорогих высоких сапогах, и под руку с ней я - в коротком демисезонном пальто (мать уже не тратилась на меня перед армией), в разбитых ботинках и в шапке из линялого кролика, повидавшей не одно снежное побоище.

Но скупа она никогда не была. Если я проговаривался, что продулся в карты, или у меня не было денег на билеты в кино, она открывала свой кошелек и не принимала никаких возражений или оправданий и даже не терпела их. Твердой, но нежной рукой она тащила меня с моего заводского двора. Она следила за моей речью, не позволяла ругаться матом, поправляла неудачные обороты и ударения. Требовала, чтобы у меня всегда был носовой платок и чистый ворот рубашки. Заставляла чистить обувь и вовремя стричь ногти (её любимое - «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», - кто сказал? правильно - Евтушенко). Учила меня танцевать и подавать пальто и руку, учила меня быть немножко пижоном. Если уж я особенно был в своём репертуаре, она с улыбкой обращалась к бывшей постоянно начеку птице и говорила возмущенно: «Нет, ты только посмотри на него, Мося!» И та в ужасе начинала метаться по клетке, каркать, всё дальше выпячивать свой желтый глаз, из последних сил изображая сердечный приступ. Через некоторое время за подобное чванство и за всё про всё Мося получил от меня кличку Сволочь.

В связи с этим вспоминается один урок литературы, когда Пал Сергеич, не добившись ничего вразумительного от Сачка по «Поднятой целине», спросил его, какое любимое словцо было у Давыдова, и тот, не задумываясь, ответил: «Сволочь».

А Лена... Ленка в обращении была проста. В лесу могла сказать: «Отвернись, мне надо сделать пи-пи». По телефону предупреждала, что у нее свои дела. А когда я встречал её у института, могла в присутствии целого табуна пархатых студентов с такой радостью кинуться мне на шею, что меньше чем Нельсоном после разгрома испанской Армады, я себя не ощущал! Иногда она проверяла мой школьный дневник! И, если там была пара по математике, наши встречи откладывались до исправления отметки. Я воспринимал это как блажь, но выполнял всё как раб.

Стал интересоваться поэзией. На её бормотание с придыханием любимого:

Уже в состоянии был ответить тушновской элегией:

"У всех свои Сокольники
И свой осенний лес —
Тропинки в нём окольные,
Верхушки до небес.

С любовью угловатой,
С её вихрами, косами
Бродили мы когда-то
В дождях и листьях осени.

Сокольники осенние,
Тропинки наугад.
Стал чьим-то откровением
И этот листопад".
 

Вряд ли в техникуме кто-то замечал эти перекосы во мне. Я с теми же ребятами ездил на танцы в Пушкино, там же дрался с мамонтовскими. Те же девчонки на переменах угощали меня конфетами и писали записки. Так же практикантом на Киевском вокзале пил с бригадой утром сухенького, в обед - портвейн, к 20.00 - водочки; там же дружил с мужиками из ОБХСС, и трепался с вокзальными проститутками, шутил с ними и стрелял у них сигареты.

Но выходя из метро на Кировской даже походка у меня менялась. Я становился выше, плечистее, увереннее в жесте, в улыбке, в победе. Даже драться я стал увереннее и злее.

И все-таки я не понимал существа наших отношений! Как-то в одной из её книг мне попалась фотография молодого мужчины с надменным лицом. С простотой Швейка, доставшейся мне от матери, я спросил: «Кто это?» И тогда в первый и последний раз я почувствовал в ее взгляде оценку. Производимую мне оценку.

- Это - Гера, - сказала она, помедлив.

- Герасим?

- Герман... Ты очень похож и непохож на него.

- А почему похож я на него, а не он на меня? - пробубнил я тупо.

Она равнодушно пожала плечами и забрала книгу, но провожать меня до автобуса в этот вечер не пошла.

Все-таки велика была между нами разница. Моя мать ясно видела ее и, наверное, поэтому, не любила Ленку. «Елена Прекрасная», - говорила она с такой интонацией, что у меня мурашки пробегали по спине. Я же находил в ней все: красоту, ум, и, главное, женщину.

Мы ни разу не были с ней близки, как мужчина и женщина. И, хотя многое позволяли себе, на все мои прямые и окольные домогательства она отвечала односложно: «Я же девушка». Однако, вольно или невольно, каждый день находясь в объятиях друг друга, мы разжигали в себе и чувственность и страсть. Часто только она одна подливала масла в огонь. Собираясь в кино или в театр, она пряталась от меня за единственной дверцей шкафа, и, хотя никогда не позволяла мне заходить за нее, сама то и дело выскакивала оттуда, то за шпилькой, то за лентой.

Однажды мы, как обычно, собирались куда-то мотануть. Собственно, собиралась она, я лежал на раскладушке. Вдруг Лена совершенно затихла и через минуту из-за дверцы шкафа спросила меня со странной интонацией в голосе:

- Ты любишь меня, пацан?

Я, хотя и был балбесом, но не нашел нужным отвечать ей в таком тоне.

Несмотря на моё молчание...

- Тогда я испытаю тебя, - сказала она и вышла из-за дверцы в одной сорочке.

Сердце мое заколотилось, как у затравленного зайца.

Она встала перед раскладушкой, с улыбкой, но строго сказала:

- Сядь, рыцарь, и поцелуй мне колено! ...

Я молча все исполнил.

- Теперь сюда, - сказала она, чуть приподнимая рубашку.

- Сюда...

- Сюда...

О, запах женщины! Крыша моя медленно тронулась...

Наконец, рубашка уже ничего не скрывала. Больше всего я был поражен тем, что мысок её волос был того же оттенка, что и волосы на голове.

Секунды мы были в оцепенении.

- Все, - сухо сказала она, - достаточно! Брысь в коридор.

...

Сейчас, бездумно листая томик Юганова, я почти не задерживаюсь на горьких строчках: "Легче всего представить волосы женщины, кажущиеся рыжими, если смотреть с другого берега, глаза её - угли, ласки - безвыходное кольцо, и каждый вступивший в него обречён её губам".

Всё отгорело, ... всё что когда-то жгло.

Ранней весной, лишь только первый раз просел снег на Чистых прудах, Лена собралась выпускать Мосю на волю. Я, хотя и был доволен таким поворотом дел, решил проявить широту души и милосердие.

- Пусть остается дома, здесь он в тепле и сытости, - сказал я.

- Это не нами заведено, - ответила она, - Гроссман писал, что еще Пушкина очень трогал этот обычай. Помнишь: "На волю птичку отпускаю"?

- Гроссман - еврей?

- Евреи сейчас определяют русскую культуру.

- А русские?

- Русские, - она улыбнулась, - обеспечивают их благосостояние.

С клеткой в руках мы вышли на улицу и направились к Меньшиковой башне. Зашли во двор, повернули налево в угол, забрались на довольно высокий, старый накиданный сугроб. Я поднял клетку, и Лена почти в испуге открыла дверцу. Притихшая на холоде птица, казалось, была в полудреме.

- Ну, Мося, лети! Лети, милый!

Птица явно не понимала, чего от нее хотят.

- Давай, давай! - я легонько встряхнул клетку.

Тогда Сволочь как-то обреченно допрыгал к дверце, боком вывалился из нее, стал падать и вдруг у самой земли ударил крыльями, еще, еще раз, и по красивой параболе ушел за ближайшую церковь.

Мы остались одни.

- Он был свидетелем наших лучших дней.

Я не знал тогда ни этой фразы, ни ее автора, хотя, гораздо позже  очнулся именно на ней, смотря фильм про чужую жизнь. Очнулся и наконец сообразил, насколько всё было предзнаменовано в тот день.

Лена взяла из моих рук клетку, тихо закрыла дверцу и, не нагибаясь, выпустила ее из рук. Клетка мягко упала в снег. Мы спустились с сугроба, зашли на всякий случай посмотреть за церковь, но там уже никого не было. Молча, мы вернулись домой. Лена достала бутылку грузинского вина, стаканы, сделала бутерброды. В комнате было слишком тихо. Мы сели на раскладушку, чокнулись и одновременно посмотрели в угол. Не было нашего соглядатая.
Прошло достаточно лет, чтобы эти дни потускнели и расплылись во времени, но как-то на работе в техническом документе в таблице по цветовой гамме я встретил название колера #1fcecb - он именовался: "Цвет яиц странствующего дрозда"!

Что? Что! Что такое?

Значит, в судьбе у приятеля сложилось всё хорошо!

В жизни я знал двух человек, которые любили и умели делать подарки. На заре туманной юности это была Елена Прекрасная. К 18-летию она подарила мне настоящую номерную финку в кожаном чехле и настенный календарь. На обороте календаря ее рукой было выписано стихотворение Майкова "Fortunata": «Ах, люби меня без размышлений. Без тоски, без думы роковой...»

Потом... Потом были сборы в армию. Она заранее предупредила, что на мои проводы не придет...

Мы прощались на нашей автобусной остановке. Стояли, обнявшись… Последний раз я вдыхал неповторимый аромат её волос. Она тихо шептала мне на ухо:

- Помни о звезде Алькор! Где бы ты ни был, подними голову к звездам, ищи ее и вспоминай меня. Я тоже буду смотреть на нее и вспоминать тебя. И тогда мы будем вместе. Я буду писать тебе.

И она сдержала свое обещание. Письма её были нежные, умные и грустные. Я отвечал ей со страстью молодого Лермонтова и лапидарностью старого Казановы.

Ширам-Куи.  Наша погранзастава находилась в центре Каракумов, самый край Келифского узбоя, - 37° северной широты. Климат - резко континентальный, т.е. зимой до - 50, летом до + 40, на грунте до + 80. Автомат, оставленный на песке, мог обжечь ладонь. Фляжка с водой обязательна, как подсумок с рожками.

Первая. самая тяжелая ступень армейской жизни - абсолютно незнакомая, полностью подавляющая тебя обстановка. И хотя я проскочил 2 школьных коллектива, коллектив техникума, коллектив ткацкой фабрики и коллектив киевского вокзала, - все это не шло ни в какое сравнение с армией. На гражданке, как бы ты не вертелся днем, к вечеру ты всегда возвращается в комфорт семьи, возвращаешься сыном к отцу с матерью, братом к сестре. В армейской обстановке, как бы ты не вертелся за день, ты постоянно всего лишь патрон в патроннике, бок о бок с такими же немыми стандартными патронами днем и ночью, в холод и жару, в бане и на очке нужника.

Мне в этом адаптироваться помогло чудо. Да Чудо! В первый день на учебке, когда вечером мы зашли первый раз в свои казармы, нам выдали постельное белье. Я стал заправлять кровать и увидел на одеяле штамп московской фабрики, на которой я подрабатывал разнорабочим. Потрясение было такое, как встретить мать на проходной части. Одеяло, над которым по очереди работали две мои двоюрные сестры - прядильщица и ткачиха, мастер цеха - соседка по квартире тетя Катя и, наконец, мама - начальник техотдела. Это было чудо. Это чудо со многим меня примирило.

От Москвы до Киркинского погранотряда мы ехали четверо суток. После учебки от Кирков до Ширама я с почтой добирался двое суток.

Пустыня. Одно это слово рождает в душе мистический холод. Песок, саксаул и осока. Песок, песок, песок... редко - невзрачный саксаул, сухая осока...

Чем ближе ты к песчаной дюне, тем явственней становится. что и она тебя рассматривает.

Но за повседневными заботами, нарядами, учебой, делами по специальности постепенно начинаешь знакомиться ближе с дюнами... ...с ее флорой и фауной, узнавать и привыкать к Кара-Кумам, к черным пескам. К Чёрным пескам. А как задует афганец? В казарме при закрытых рамах по углам горы песка, в сапогах - песок, в голове - песок, на зубах - песок, в глазах - песок. И ты думаешь: "Еще полчаса такого напора и ты рехнешся!"

Определенная сложность положения заставы состояла в том, что госграница проходила северо-восточнее ее дислокации. Поэтому, начальник заставы, инструктируя наряд, всегда предупреждал: если заблудились в песках, то лучше двигаться на юг, находясь на своей территории, т.к. двигаясь на север можете оказаться в Афганистане.

Левый фланг - 12 километров, правый - 14. Правый считался более легким, так как проходил большей частью по солончакам и такырам, а левый по барханам. Но я любил левый: там чаще можно было встретить варана или гюрзу, там по весне, соревнуясь с эфемерами, цвел зеленый саксаул, там неожиданно на КСП могла выскочить пара молодых джейранов. Там вечером, завалившись на еще неостывший песок, можно было подолгу глядеть в темнеющее небо и ждать, когда рядом с яркой звездой на изломе Ковша замерцает маленький Всадник.

"... и, различимая едва, звезда блестит печальная..."

А, если долго смотреть в эту точку, то, наверное, можно было застать тот момент, когда в Москве поднимет голову к звездному небу дорогой для тебя человек. Значит, отразившись, можно смотреть друг другу в глаза.

"Он видит ту же лунную дорогу / И те же звезды, словно изо льда".

«Спит снеговой Тянь-Шань …» - хорошая прохладная фраза...

Как-то через много лет в обрывках из какого-то журнала мне попалось окончание одной замечательной поэмы Кибирова. Она была посвящена армейским будням самого автора, но атмосфера, настроение, сам быт этих лет срочной службы в нем передано удивительно точно.

Я изменил в ней только три личных имени, и она стала для меня почти документальной:

… … …

43 «На выход, рота связи!» - громкий крик раздался. И, ругаясь, пробирались мы к выходу, и лишь один старик и двое черпаков сидеть остались. За это их заставили одних откапывать какой-то кабель. Так и не узнал я, как же все сложилось у той танцорки. Глупый Марущак потом в курилке забавлял служивых, кривляясь и вихляя задом, как арабская танцовщица... Копать траншею было трудно. Каменистый там грунт и очень жарко. Ах, как спать хотелось в этом мареве, как чисто вода блестела в двух шагах. Шагать в казарму приходилось – потому что только с офицером разрешалось купаться. Но гурьбой в ночную тьму деды в трусах сбегали. Возвращались веселые и мокрые. «Лукич, - шептал Фомин, мешая спать, - давай купнемся!», соблазняя тем, что дрыхнул дежурный, а на тумбочке Мамай из нашего призыва. «Ну-ка, спрыгнул сюда, боец! А ну давай, давай! - ефрейтор Нинкин сетку пнул ногой так, что Фомина подкинуло. «Купаться, салаги, захотели? Ну борзой народ пошел! Ну вы даете, братцы. Ну, завтра покупаемся!»... Какой я видел сон в ту ночь! Чертог сиял. Шампанское прохладною струею Взмывало ввысь и падало в хрусталь. В открытых окнах темно-голубое блистало небо звездами. Играл оркестр цыганский песню Лорелеи. И Леда шла, коленками белея, По брошенным мехам и по коврам персидским. Перси сладострастные, млея, под легкою туникой и срам темнеющий я разглядел и лепет влюбленный услыхал, и тайный трепет девичьей плоти ощутил. Сиял чертог! И конфетти, гирлянды, блестки, подвязки, полумаски и сережки, и декольте, и пенистый бокал, как в оперетте Кальмана! И пары кружились, и гавайские гитары нам пели, и хохляцкие цимбалы... И вот в венке Галинка подошла, сказала, что не нужен ей мужчина другой, что краше хлопца не знайшла! Брат Жора в сапогах и свитке синей плясал гопак, веселый казачина, с Маращуком. И сена аромат от Гали исходил. Босые ножки притопывали. Розовый мускат мы пили с ней и деревянной ложкой вареники мы ели. Через сад на сеновал мы побежали с Галей. Танцовщицы арабские плясали и извивались, словно змеи. Счесть алмазов, и рубинов, и сапфиров мы не могли, и капитан Кайсаров в чалме зеленой предложил присесть отведать винограда и шербета, и соловей стонал над розой где-то, рахат-лукум, халву и пастилу, сгущенку и портвейн «Букет Прикумья» вкушали мы с мороженым из ГУМа, и нам служил полунагой зулус с блестящим ятаганом. Зульфия ко мне припала телом благовонным. Сплетались руки, страсти не тая. И теплый ветер пробежал по кронам под звон зурны. И легкая чадра спадала, и легчайшие шальвары спускались, и разматывалось сари, японка улыбалась и звала, прикрыв рукою треугольник темный, и море набегало на песок сияющего брега, и огромный янтарный скорпион лежал у ног, магические чары расточая. Какие-то арабы, самураи верхом промчались... Леда проплыла в одежде стройотрядской. И туда же промчался лебедь. Тихо подошла отрядная вожатая Наташа и, показав мне глупости, ушла за КПП. И загорали жены командного состава без всего... Но тут раздались тягостные стоны – как бурлаки на Волге, бечевой шли старики, влача в лазури сонной трирему, и на палубе злаченой в толпе рабынь с пантерою ручной плыла она в сверкающей короне на черных волосах, над головой два голубя порхали. И в поклоне все замерли. И в звонкой тишине с улыбкой на губах бесстыдно-алых Элеонора шла зеркальным залом, шла медленно, и шла она ко мне! И черные ажурные чулки, и мускус благовонный, и бюстгальтер кроваво-золотой, и каблуки высокие! Гонконговские карты, мной виденные как-то раз в купе, ожившие, ее сопровождали, и все тянулось к ней в немой мольбе, но шла она ко мне! И зазвучали томительные скрипки, лепестки пионов тяжких падали в фонтаны медлительно, и черные очки она сняла, приблизившись, и странным нездешним светом темные зрачки светились, и одежды ниспадали, и ноготки накрашенные сжали мне... В общем, Лена, 20 лет мне было. И, проснувшись до подъема, я плакал от стыда. И мой сосед Фомин храпел. И никакого брома не содержали, Лена, ни обед, ни завтрак и ни ужин. Вовсе нет».

Прости Кибиров за этот затяжной прыжок. Прыжок в прошлое.

Дело шло к дембелю. Уже был приказ по МО. Но я не дергался, я знал, что меня не отпустят, пока не подготовлю работающую замену. Шёл уже январь, но передать смене кучу технических материалов по 5-ти заставам было непросто.

Как-то в субботу почта привезла на Ширам "Падающий иней" Ивченко.

Я ждал и не ждал этот фильм.  Слишком многое в самом производстве фильма было для мне замешано. Когда включился проектор, я ушел наверх в казарму, лег на свою койку и закурил. Из Ленкомнаты доносились голоса: здоровые реплики, здоровых парней. Мне хотелось ее увидеть, хотя бы дальний образ, но я жаждал другого. Не знаю почему, этот вечер в пустой казарме мне надолго запомнился, как предсказанный свыше, финал этой давней истории.

Как ценного специалиста меня демобилизовали на два месяца позже срока.

Стрелой Чингачгука летел я домой. От заставы до отряда, от Кирков до Ташкента, от Ташкента до Москвы - домой, домой! Я возвращался домой... Я возвращался домой в «зеленой фуражке овеянной славой», в старшинских погонах, в значках и в погремушках и в яловых сапогах! Я чувствовал себя Наполеоном перед Аустерлицем, я возвращался домой брать быка за рога!

Мать свою я встретил, когда та шла из булочной.

Подбежал, обнял её.

Ошарашенной, в слезах, сунул ей в руки дембельский чемодан и был таков... И через тридцать минут уже увидел Её лицо. Знакомое до каждой веснушки...

Как нестерпимо странно было видеть все тот же чай с колбасой, ту же раскладушку. ...Только ближе к полночи она сказала:

- Ты останешься у меня?

Я летел брать быка за рога... Доводилось ли вам испытывать состояние затрудненного мышления? Для этого надо призваться Первомайским райвоенкоматом и вернуться через два года старшиной в/ч 2042.

Собрав все оставшиеся мыслительные способности:

- Ты же - девушка..., - сказал отличник погранвойск второй степени.

- Когда ты ушел, вернулся Гера... Я не смогла... Потом я поняла, что жду тебя, но было поздно... Ты останешься, Вовка?!

Это сейчас я могу поставить сюда подходящий soundtrack.

А тогда...

Я надел китель с такими красивыми значками, надел фуражку «овеянную славой» и вышел в пустую, январскую, слякотную ночь Москвы.

... «заметить вдруг, что молодость прошла...»

...

«Перед службой в армии я познакомился с девушкой, и она дала мне обещание. Когда я вернулся она ждала меня, но я узнал, что она не совсем сдержала обещание. Я собрал вещи и ушёл. Больше я с ней не разговаривал. Хотя иногда желание поговорить с ней было так велико, что просто раздирало меня изнутри. <Пятьдесят лет.> Её образ до сих пор не выходит у меня из головы. И остаётся только проклинать себя, старого упрямого дурака». - «Адам», 2009.

Мне же никто ничего такого не обещал.

Вот вам - Астрономия.

Вот вам - Аспергер.